Зима на шестой год от восшествия на престол благословенного императора Диомида I Гемелловича выдалась на удивление суровой и снежной, так что о традиционном времяпровождении мещерским помещикам пришлось забыть. Но, как говорится, нет худа без добра.
Из-за скуки Лев Сергеевич Давыдов-Пушкин и повадился навещать своего соседа Калину Семеновича Лынского. Да и что такое три версты для тепло одетого путника на добром коне?.. Приезжая же в гости, он любил из раза в раз с намеком повторять: «Свояк свояка видит издалека, особенно если слышится запах коньяка».
Вот и в очередное воскресенье, после посещения богослужения, Давыдов-Пушкин вновь добрался до именьица родственника, чтобы передать поклон от супруги, посидеть у огонька с пуншем и порассуждать о чем-нибудь интересном, а иногда и философическом.
– Знаешь, брат Калина, – начал разговор Давыдов. – Я на прошлой неделе в уездном собрании вдрызг переругался с предводителем дворянства бароном Мирским…
– Вольно было тебе, Левушка, в такую лютую пору в город кататься, да еще и нарываться на не столь приятные приключения.
– Положим, в уезд я развеяться поехал, а в собрание зашел случайно и попал на лекцию Валерия Григорьевича Мирского о быте и нравах аборигенов Германии. Он прожил полгода на курорте Рот-Мюльзее, вот и решил просветить нас, грешных.
Сперва все было благопристойно и мило. Но потом господин докладчик ни с того ни с сего вдруг стал хвалить немецкого мужика и хулить русского. Мол, немец всегда опрятен, все делает с уважением и поклоном и твердит постоянно: «Seien Sie gnädig, Herr» и «Danke schön». А русский – и весь потом провонял от лаптей до треуха, и безграмотен до одурения.
Здесь моя выдержка лопнула как дешевая струна на цыганской гитаре. Я ему сразу в нос факты-то и ткнул: у моих крестьян через дом, почитай, банька стоит, а шорник Африкан Просеев своими трудами на всю империю прославился, к нему даже из капризной старой столицы заказчики приезжают; псалмы же в церкви читает – душа поет.
Барон же мне в ответ стал всегубернской переписью попрекать. И заявил, что в ней на дворе крестьянина Просеева грамотными являются только его дети.
Меня зло взяло: «Как так? Да он сам по-церковнославянски и читает хорошо, и пишет. Помню Африкан брал у управляющего бумагу, чтобы псалмы для себя переписать у батюшки Никанора. И арифметикой владеет, такие расчеты ведет, что и учителю гимназии будет не стыдно».
Мирский же мне промолвил: «Церковнославянский – не в счет. Раз гражданским письмом не владеет, то и безграмотный. А цифирь – не текст, в конце концов».
Хотел я его на дуэль вызвать…
– Ох, Лев Сергеевич, Лев Сергеевич, все бы тебе с ближним стреляться…
– Друг Калина, передумал я быстро. Глупца учить – точно хавронью перепелиным паштетом кормить. Я собрание покинул и успокоился.
– Молодец. Гнев – грех.
– Точно. А про Африкана Просеева я тебе кое-что расскажу. Еще студентом на зимнюю вакацию я приехал к тетушке Ульяне Петровне. Только надо сказать, что Африкашу тогда папаша мне в камердинеры отрядил, когда учиться отправил. Это потом, через год, его шорнику в подмастерье отдали. Я в Петрополисе чудил, а он меня все старался тишком приостановить.
– Что-то, ты, Лев, перескочил с основного сюжета.
– Сейчас вернусь. В новой столице на факультете юриспруденции я сошелся со студиозусом, просвещенным чухонцем Аарни Пеккалой. Он именовал себя учеником известного европейского афея Алоиза фон Фейербаха из Вюртемберга.
Чего уж скрывать? Заразился я афеизмом. Раз Бога нет, то все позволено, и грех – не грех, а удовлетворение естественных потребностей. Только часто-часто в голове слабым огоньком мелькала мыслишка: как же тогда быть с честью и долгом дворянским? И вот в сих расстроенных чувствах я приехал в деревню.
Хотя я тетушку и любил, но порядки в ее доме оказались раздражительными: и молитва перед едой, и иконы в красном углу, и… Да всего и не перечислить.
В Крещенский сочельник Ульяна Петровна прихворнула и попросила меня послать кого-нибудь водички святой набрать – помочь ей должна.
Тут-то я и задумал шутку. Лекарь, что побывал намедни, диагностировал, что тетин недуг временный и дня через три она после приема порошков пойдет на поправку.
Призвал я Африкана и строго-настрого наказал ему принести бутыль воды, но не из храма, а из ближайшей проруби: тетушка попьет, выздоровеет, я здесь и скажу, что жидкость самая что ни на есть простая, да и через недельку, другую она протухнет. И будет торжество афеизма над невежеством и мракобесием во всей красе!
В церкви поп воду серебряным крестом освящает, по-научному она свои свойства обретает из-за перехода корпускул аргентума в нее. В реке же ничего подобного не произойдет.
Сказано – сделано. Принес Афра водички барыне. И Ульяна Петровна выздоровела чуть ли не через день после Крещения Господня.
Впрочем, посмеяться я не успел. Батюшка меня к себе отозвал.
– И что же в итоге получилось? Ведь это не завершение истории.
– О, мой друг, совсем не завершение!
– И дальше…
– Всенепременно поведаю. Досконально расскажу.
– Бог поругаем не бывает.
– Истинно, брат Калина! К тетушке не наведывался более четырех лет. Университет оставил, записался вольноопределяющимся в саперный полк и отправился на Балканский фронт Великой войны. Африкана уже со мной не было. Он попал в шорную мастерскую господина Трещилова.
На Вранецких высотах во Господа нашего Иисуса Христа вновь и уверовал, когда бой кипел страшный, резня развернулась самая настоящая. За те дни я и чин получил.
И вот после войны задумал я тетушкино имение посетить, да и повиниться в безбожном гуморе. Стыдно, брат, стыдно, но русскому офицеру и отступать перед совестью нельзя.
Приезжаю с видом нашкодившего кота. И надо же, попал в момент – тетя Уля достает из-за иконы Спаса ту самую бутыль и наливает в стаканчик малую толику водички.
У меня внутри аж полыхнуло. Лицо пунцовым сделалось.
А тетя меня, не заметив (слуг я упросил не докладывать о прибытии), стаканчик, перекрестясь, испила. И узрела меня. Радостно вскрикнула, обняла, расцеловала.
Не смог я сразу тетушку любимую огорошить признанием, лишь спросил: «Ульяна Петровна, подобру-поздорову ли живете? Святую вот воду пьете». Она мне и высказала, что здоровьем Творец не обидел, а водичка – это та, что еще по моему приказу набрали, стоит и не мутнеет, и вкус не теряет.
Я опешил. И не признался сам, паршивец этакий…
На следующий день добрался до отцовского имения. Меня встречают, стол накрывают. А я скоренько в шорную мастерскую отправился, что Африкан Просеев открыл. И к нему без промедления с вопросом: «Ах, ты, друг сердечный, таракан запечный! Надул меня со святой водой для тети?» Тот и запираться не вздумал: «Обманул, барин».
Ну, думаю, набрал он водицы в церквушке. Значит, корпускулы аргентума…
Только мысль докончить не успел. Африкан и говорит: «Обманул, да не совсем. В храм, как вы велели, не посмел пойти. Но батюшка чин освящения вод на реке проводил. Там иордань народ сделал. Вот и зачерпнул бутылочкой».
Изумление мое подпрыгнуло вверх, до гор Араратских, однако переспросил: «Крест какой был у отца Никанора? Серебряный?» Просеев улыбнулся: «Деревянный, Лев Сергеевич».
Дела, дела, брат Калина! Аргентум ни при чем бывает, когда Бог промышляет. Обман двойной получился, но полезный для вразумления человеков.
