Русские контрреволюционеры Константин Леонтьев и Иван Солоневич

На 2026 год приходятся две важные даты в русском монархическом календаре: 25 января 1831 года (195 лет тому назад) родился великий русский философ Константин Николаевич Леонтьев, а 13 ноября 1891 г. (135 лет т. н.) появился на свет журналист, публицист и историософ Иван Лукьянович Солоневич.

Нельзя забывать, что 24 ноября 1891 г. Леонтьев отошел ко Господу нашему Иисусу Христу, приняв незадолго до кончины монашеский постриг с именем Климент.

И здесь мы получаем далеко неслучайную символику дат и цифр, которая подталкивает к выводу, что Солоневич, мол, являлся духовным последователем «русского барина» из-под Калуги.

Безусловно, такие слова могут многим показаться не только натяжкой, но и отменным бредом. Однако попробуем разобраться.

У Леонтьева Самодержавие выросло из византизма, а общество должно было всегда жестко держаться на сословном дроблении, окормляемое и усмиряемое в страстях и запросах Церковью.

Все вроде понятно.

Смотрим, что там отмечал Солоневич. И обнаруживаем у него «народную монархию», созданную народом для себя самого и защищавшую низшие классы от произвола «сильных людей». Выходит, что для Ивана Лукьяновича идеалом просматривается власть Самодержца над бессословным государством.

Получается, что расхождение между мыслителями абсолютное?..

Но все-таки двинемся далее и заглянем еще в их труды.

Леонтьев как чумы боялся господства среднего человека, среднего европейца – «орудия всемирного разрушения». Этот тип ему был противен и совершенно не подходил к эстетическому чувству, выработанному в аристократической среде: «…Если цель всей истории ни что иное, как Троянский или даже и Ястребов, не говоря уже о Вирхове и Сади-Карно, – то я и грехом не считаю от всей души желать, чтобы они, средние все европейцы, полетели вверх тормашками в какую-нибудь цивилизацией же ископанную бездну! Туда этой мерзости, этому «пиджаку» и дорога!».

А что же у Солоневича? Он хвалит среднего человека, «Иванов, помнящих родство», которые и построили Россию. И государи из династии Романовых ему нравились, прежде всего. потому, что не были гениальными. «Да избавит нас Господь Бог от глада, мора, труса и гения у власти», – писал Иван Лукьянович.

Казалось бы все, точек соприкосновения нет, да и по-другому и не должно быть: дворянин Леонтьев и выходец из крестьян, имевший родственников в духовном сословии, Солоневич находятся на противоположных полюсах русского монархизма – в Арктике и Антарктике. Но отделаться от схожести взглядов этих российских историософов не удастся. И виной тому… Петр I.

Солоневич Царя Петра Великого явно не любит. Он у него проходит по разряду«гениев»: Ленина, Гитлера и Сталина. Допетровская Русь дорога большей свободой и равноправием в исполнении долга перед государством и народом.

А вот у Леонтьева мнение о первом российском Императоре весьма противоречиво. С одной стороны философ заявляет о наступление периода «цветущей сложности» (высшей точки развития) и Русского Возрождения при Петре Алексеевиче, причем деспотизм данного времени признается аристократическим и прогрессивным, но с другой, а как честный исследователь Константин Николаевич от нее отвернуться не смог, – «…со времен Петра… мы только и делаем, что европеизируемся, т. е. эгалитируемся (уравниваемся) и либерализируемся…».

Скажем прямо, – Леонтьев с петровской эпохой промахнулся, поддавшись обаянию пыла реформаторства и слома традиции.

Впрочем, он и сам заметил свою ошибку, от которой, однако, не отрекся, ведь XVIII век стал «золотым» для дворянства, что ему импонировало, как не крути.

Но при Петре I и Екатерине II было уничтожено внутреннее многообразие сословий. Например, частично исчезли слободские казаки и совсем – однодворцы, переведенные в государственные крестьяне. Само дворянство превратилось в гомогенное по вкусам, воспитанию и поведению социальное образование.

Леонтьевская «Цветущая сложность» имелась на самом деле в русской истории до начала XVIII столетия. И крепостное право в России при Алексее Михайловиче, носившее чисто самобытный характер, при его потомках идеологически и практически очужеземилось и по-настоящему стало бременем, ибо оказалось возложено исключительно на крестьян.

В отношении к европеизации и последствиям оной Леонтьев («Надо, чтобы памятник «нерукотворный» в сердцах наших, т. е. идеалы петербургского периода поскорее в нас вымерли») и Солоневич почти ничем не отличаются.

А теперь вернемся к термину «средний человек» («средний европеец» и пр.). Он у Солоневича и Леонтьева обладает различным смысловым наполнением.

У первого – средний – это и торговец, замечательно поставляющий селедку, и ученый, открывающий новый химический, и офицер перед лицом неприятеля, говорящий солдатам: «А что, детушки, умрем за Царя-батюшку, раз час пришел!». То есть тот, кто составляет костяк народа. У второго – средний – это субпассионарий и «человек массы» – безликий и бесцветный в морально-этическом плане. Он внеэтничен и выпал из бытия!

Есть и еще одно замечание. Когда утверждают, что Леонтьев не любил народ, а делал ставку на элиту, то попадают впросак. Мужик, монах, купец-старообрядец для него и есть носители русскости, а не дворяне-полуевропейцы. Отсюда и вытекает взгляд на образование для крестьян, наиболее ярко выраженный в статье «Грамотность и народность» (1870).

Константин Николаевич не отрицает права самого большого сословия в России на просвещение, но отмечает, что через школу простой человек скорее получит не полезные знания, а всю ту же европейскую идеологию инсургентского склада в препарированном виде, что приведет к катастрофе. Ивану Лукьяновичу Солоневичу же, к сожалению, довелось лично узреть «плоды просвещения» в 1917 году. Его сардоническое пожелание поставить «памятник неизвестному профессору», развращавшему молодежь пропагандой революции, есть горькое подтверждение правоты Леонтьева.